Собрание сочинений #3

Soul sisters_black

Люси Мод Монтгомери,
«Аня с острова Принца Эдуарда»

Интерлюдия

— Подумать только, что сегодня мой двадцатый день рождения и что я навсегда расстаюсь со своим вторым десятком, — сказала Аня, уютно устроившаяся на коврике перед камином с Паленым на коленях, обращаясь к тете Джеймсине, которая читала, сидя в своем любимом кресле. В гостиной они были одни. Стелла и Присилла ушли на собрание какого-то комитета, а Фил была наверху — наряжалась, собираясь на вечеринку.

— Да, я думаю, тебе грустно, — кивнула тетя Джеймсина. — Второй десяток — такая приятная пора жизни. Я очень рада, что так никогда и не вышла из этого возраста.

«Второй десяток — такая приятная пора жизни.
Я очень рада, что так никогда и не вышла из этого возраста»

Аня засмеялась:

— И никогда не выйдете, тетечка. Вам будет восемнадцать и тогда, когда по всем правилам должно будет исполниться сто. Да, мне грустно, и к тому же я ощущаю некоторую неудовлетворенность. Когда-то давно мисс Стейси говорила мне, что к двадцати годам мой характер сформируется окончательно и — хорошо это или плохо — навсегда. Но я не чувствую, что произошло так, как должно было произойти. В моем характере все еще полно ущербных мест.

— Так же, как и в любом другом, — ободряюще заверила тетя Джеймсина. — В моем их около сотни. Твоя мисс Стейси, вероятно, имела в виду, что, когда тебе будет двадцать, твой характер приобретет то или иное направление, в котором и будет продолжать развиваться. Не беспокойся, Аня. Исполняй свой долг перед Богом, ближними и собою и живи весело. Это моя философия, и она всегда работала неплохo… Куда это Фил сегодня отправляется?

— На танцы, и у нее прелестнейшее новое бальное платье: кремово-желтый шелк и кружева паутинкой. Оно так идет к ее темным глазам и волосам.

— Есть какая-то магия в словах «шелк» и «кружева», правда? — сказала тетя Джеймсина. — Один звук этих слов уже вызывает у меня такое чувство, словно я отправляюсь на бал. К тому же желтый шелк. На ум приходит сравнение с платьем из солнечного света. Мне всегда хотелось иметь желтое шелковое, платье, но сначала моя мать, а потом муж и слышать не желали об этом. Самое первое, что я намерена сделать, попав на небеса, это обзавестись желтым шелковым платьем.

«Есть какая-то магия в словах «шелк» и «кружева», правда?Один звук этих слов уже вызывает у меня такое чувство, словно я отправляюсь на бал»

Под звуки Аниного смеха вниз сошла Фил во всем блеске бального великолепия и внимательно оглядела себя в висевшем на стене высоком овальном зеркале.

— Зеркало, которое льстит, настраивает благожелательно, — заметила она. — То, что висит в моей комнате, явно делает меня зеленой. Неплохо я выгляжу, Аня?

— Да знаешь ли ты, Фил, до чего ты хороша? — воскликнула Аня с искренним восхищением.

— Конечно, знаю. На что же зеркала и мужчины? Я не это имела в виду. Ничего нигде не торчит? Юбка лежит ровно? И не будет ли эта роза выглядеть лучше, если приколоть ее пониже? Боюсь, она слишком высоко, и я буду казаться кривобокой. Но я терпеть не могу, когда что-нибудь приколото так, что щекочет ухо.

— Все в полном порядке, а эта твоя юго-западная ямочка — просто прелесть!

— Есть в тебе, Аня, одно качество, которое мне особенно нравится, — ты такая щедрая на похвалы. В тебе нет ни капли зависти.

— А почему она должна завидовать? — спросила тетя Джеймсина. — Она, быть может, не такая хорошенькая, как ты, но ее нос гораздо красивее твоего.

— Я это знаю, — согласилась Фил.

— Мой нос всегда был для меня большим утешением, — призналась Аня.

— И еще мне очень нравится, как у тебя, Аня, растут волосы надо лбом. Особенно этот крошечный локон, который, кажется, вот-вот упадет, но никогда не падает; он просто восхитителен! Но что касается носов, то мой меня ужасно тревожит. Я знаю, что когда мне исполнится сорок, он будет совсем берновский. Как ты думаешь, Аня, на кого я буду похожа в сорок лет?

— На почтенную и солидную замужнюю женщину, — поддразнивая ее, ответила Аня.

— Не хочу, — заявила Фил, усаживаясь поудобнее в ожидании своего кавалера. — Джозеф, ты, пестрая зверюга, не смей прыгать ко мне на колени! Я не хочу отправиться на танцы вся в кошачьей шерсти. Нет, Аня, я не буду иметь почтенный вид. Но замуж я, несомненно, выйду.

— За Алека или за Алонзо? — уточнила Аня.

— За одного из них, полагаю, — вздохнула Фил, — если когда-нибудь сумею выбрать.

— Такой выбор не должен быть трудным, — с укоризной сказала тетя Джеймсина.

«Я родилась маятником, и ничто никогда не сможет остановить моих колебаний»

— Я родилась маятником, тетя, и ничто никогда не сможет остановить моих колебаний.

— Тебе следует стать более рассудительной, Филиппа.

— Конечно, быть рассудительной — это замечательно, — согласилась Фил, — но тогда лишаешься массы удовольствий. А что до Алека и Алонзо, то если бы вы их знали, поняли бы, почему так трудно выбрать одного. Они оба одинаково милые.

— Тогда возьми кого-нибудь, кто еще милее, — предложила тетя Джеймсина. — Вот хотя бы этого четверокурсника, который так предан тебе, — Уилла Лесли. У него такие милые, большие, кроткие глаза.

— Слишком, пожалуй, большие и слишком кроткие… как у коровы, — заявила безжалостная Фил.

— А что ты скажешь о Джордже Паркере?

— О нем нечего сказать, кроме того, что он всегда выглядит так, будто его только что накрахмалили и отутюжили.

— Тогда Марр Холворси. Уж в нем ты не можешь найти изъяна.

— Да, он подошел бы, если бы не был беден. Я должна выйти замуж за богатого человека, тетя Джеймсина. Богатство и приятная внешность — вот необходимые условия. Я вышла бы за Гилберта Блайта, если бы он был богат.

— О, вот как? — воскликнула Аня довольно сердито.

— Нам не очень нравится такая идея, хотя нам самим и не нужен Гилберт, о нет! — с насмешкой сказала Фил. — Но не будем о неприятном. Когда-нибудь мне, я полагаю, все-таки придется выйти замуж, но я постараюсь откладывать этот недобрый час как можно дольше.

— Как хочешь, но ты не должна выходить замуж без любви, — заявила тетя Джеймсина.

Сердца, любившие на старый, добрый лад,

Из моды вышли много лет назад, —

залилась насмешливой трелью Фил. — Вот и экипаж. Лечу! Ну пока, две вы мои старомодные душечки!

Когда Фил выпорхнула за дверь, тетя Джеймсина серьезно взглянула на Аню.

— Эта девушка красива, мила и добросердечна, но не кажется ли тебе, Аня, что временами у нее что-то не в порядке с головой?

— О нет, я думаю, с головой у Фил все в порядке, — ответила Аня, пряча улыбку. — Просто у нее такая манера выражаться.

Тетя Джеймсина с сомнением покачала головой.

— Что ж, будем надеяться, что это так. Я надеюсь, Аня, потому что люблю ее. Но понять ее я не могу — она для меня непостижима. Она не похожа ни на одну из девушек, которых я знала, и ни на одну из тех, какими я была сама.

— А сколькими девушками вы были, тетя?

— Примерно полудюжиной, моя дорогая.

Гилберт нарушает молчание

— Такой был скучный, однообразный день, — зевнула Фил и лениво растянулась на диване, предварительно согнав с него двух крайне возмущенных этим котов.

Аня подняла глаза от «Записок Пиквикского клуба» («Посмертные записки Пиквикского клуба», 1837 — роман английского писателя Чарльза Диккенса (07.02.1812 — 09.06.1870) — прим. Soul sisters). Теперь, когда весенние экзамены были позади, она могла позволить себе такое удовольствие, как почитать Диккенса.

— Для нас это был скучный день, — заметила она глубокомысленно, — а для кого-то другого — замечательный. Кто-то был вне себя от счастья. А быть может, где-то сегодня произошло великое событие… или была написана великая поэма… или родился великий человек. А чье-нибудь сердце разбилось…

«Для нас это был скучный день, а для кого-то другого — замечательный. Кто-то был вне себя от счастья. А быть может, где-то сегодня произошло великое событие… или была написана великая поэма… или родился великий человек.
А чье-нибудь сердце разбилось…»

— Зачем ты, милочка, испортила свою приятную мысль, добавив это последнее предложение? — проворчала Фил. — Не хочу думать о разбитых сердцах… и вообще о неприятном.

— Ты полагаешь. Фил, что сможешь всю жизнь избегать неприятного?

— Помилуй, конечно нет. Разве я не имею дело с ним уже сейчас? Нельзя же сказать, что Алек и Алонзо — это нечто приятное, правда? Ведь они просто отравляют мне жизнь!

— Ты никогда ничего не принимаешь всерьез, Фил.

— А зачем бы мне это делать? И без меня достаточно людей, которые все принимают всерьез. Миру, Аня, нужны такие, как я, просто для того, чтобы его позабавить. Земля была бы ужасным местом, если бы все были благоразумными, ответственными и глубоко, убийственно серьезными. Мое предназначение, как говорит жена Джосаи Аллена (псевдоним американской писательницы-юмористки Мариетты Холли (16.07.1836 — 01.03.1926) — прим. Soul sisters), «очаровывать и обольщать». А теперь признайся: разве в эту прошедшую зиму ваша жизнь в Домике Патти не была ярче и приятнее оттого, что я присутствовала здесь и оживляла ее?

«Земля была бы ужасным местом, если бы все были благоразумными, ответственными и глубоко, убийственно серьезными»

— Да, была, — призналась Аня.

— И все вы любите меня… даже тетя Джеймсина, которая думает, что я совершенно сумасшедшая. Так зачем же я буду стараться стать иной? Дорогая, я так хочу спать. Вчера я не спала до часа ночи — читала ужаснейшую историю о привидениях. Я читала ее в постели, и, как ты полагаешь, могла я, дочитав, вылезти из кровати и погасить свет? Нет! К счастью, Стелла вернулась домой поздно, а если б не она, моя лампа горела бы ярким светом до самого утра. Я объяснила ей, в каком я затруднительном положении, и попросила погасить свет. Я знала, что если мне придется сделать это самой, кто-нибудь непременно сцапает меня за ногу, когда я снова полезу в постель… Между прочим, Аня, тетя Джеймсина решила, что она будет делать этим летом?

— Да, она собирается остаться здесь. Я знаю, она поступает так ради этих кошек, хотя и говорит, что открывать на лето ее собственный дом — слишком много хлопот, а ездить в гости она терпеть не может.

— Что ты читаешь?

— Записки Пиквикского клуба.

«Это книга, которая всегда вызывает у меня приступ голода. Там так много и хорошо едят. Персонажи, похоже, все время пируют — ветчина, яйца, молочный пунш. Я обычно как почитаю «Пиквика», так сразу бегу пошарить в буфете»

— Это книга, которая всегда вызывает у меня приступ голода. Там так много и хорошо едят. Персонажи, похоже, все время пируют — ветчина, яйца, молочный пунш. Я обычно как почитаю «Пиквика», так сразу бегу пошарить в буфете. Одна мысль об этой книге напоминает мне, что я умираю от голода. Королева Анна, есть в нашей буфетной что-нибудь вкусненькое?

— Я испекла утром лимонный пирог. Можешь отрезать себе кусок.

Фил устремилась в буфетную, Аня же направилась в сад в обществе Паленого. Это был влажный, полный приятных запахов вечер в начале весны. Снег в парке еще не совсем растаял; небольшой почерневший снеговой вал все еще лежал, скрытый от лучей апрельского солнца, под соснами вдоль ведущей в гавань дороги. Из-за этого снега дорога оставалась мокрой и грязной, а в вечернем воздухе чувствовался холод. Но в укромных местах уже зеленела трава, и в одном тихом уголке парка Гилберт нашел бледные, душистые звездочки земляничного дерева и пришел к Домику Патти с букетиком этих цветов.

Аня сидела в саду на большом сером валуне, созерцая стихотворение, — обнаженная березовая ветка, протянувшаяся с наисовершеннейшим изяществом на фоне бледно-красного заката. Она строила воздушный замок — чудесный дворец, где воздух в залитых солнцем дворах и величественных залах был напоен ароматами восточных благовоний и где она была королевой и владычицей. Увидев, что через сад к ней идет Гилберт, она нахмурилась. В последнее время ей удавалось избегать встреч с ним наедине. Но на этот раз он явно сумел застать ее одну; и даже Паленый бросил ее на произвол судьбы.

Гилберт сел рядом с ней на валун и протянул ей свой весенний букет.

— Они не напоминают тебе, Аня, о доме и о тех днях, когда мы всей школой ходили собирать майские цветы?

Аня взяла цветы и спрятала в них лицо.

— В эту минуту я на пустоши за фермой мистера Сайласа Слоана, — сказала она восхищенно.

— Я полагаю, ты и в самом деле будешь там через несколько дней, не так ли?

— Нет, только через две недели. Я собираюсь посетить Болинброк вместе с Фил, прежде чем ехать домой. Так что ты будешь в Авонлее раньше меня.

— Нет, Аня, я совсем не приеду в Авонлею этим летом. Мне предложили работу в редакции газеты «Дейли Ньюз», и я собираюсь принять это предложение.

— О, — сказала Аня с неопределенной интонацией. Она задумалась о том, каким будет целое авонлейское лето без Гилберта. Почему-то эта перспектива не радовала ее. — Да, — заключила она без энтузиазма, — это, конечно, большая удача для тебя.

— Да, я очень надеялся, что получу эту работу. Она даст мне возможность заработать на следующий год учебы.

— Ты не должен работать слишком напряженно, — сказала Аня, не совсем ясно понимая, что она имеет в виду. Ей отчаянно хотелось, чтобы Фил вышла из дома. — Ты так много занимался в эту зиму. Какой чудесный вечер, правда? Знаешь, я сегодня нашла целую полянку белых фиалок под вон тем искривленным деревом. У меня было такое чувство, словно я наткнулась на золотую россыпь.

— Ты всегда находишь золотые россыпи, — сказал Гилберт, тоже рассеянно.

— Давай пойдем и посмотрим, не удастся ли нам найти еще, — предложила Аня с жаром. — Я позову Фил и…

— Не надо ни Фил, ни фиалок, Аня, — сказал Гилберт тихо, взяв ее руку в свою и держа так крепко, что она не могла освободить ее. — Мне нужно что-то сказать тебе.

— Нет, не говори! — воскликнула Аня умоляюще. — Не надо… Гилберт, пожалуйста.

— Я должен. Дальше так продолжаться не может. Аня, я люблю тебя. Ты это знаешь. Я… я не могу выразить словами, как сильно я люблю тебя. Ты можешь обещать мне, что в будущем станешь моей женой?

— Я… я не могу, — сказала Аня с несчастным видом. — Ох, Гилберт… ты… ты все испортил.

— Ты не испытываешь ко мне никаких чувств? — спросил Гилберт после ужасной паузы, во время которой Аня не осмеливалась поднять глаза.

— Нет… таких нет. Я очень рада, что ты мой друг. Но я не люблю тебя, Гилберт.

— Но не можешь ли ты дать мне хоть какую-то надежду, что ты еще полюбишь меня… со временем?

— Нет, не могу! — воскликнула Аня с безнадежностью в голосе. — Я никогда, никогда не смогу полюбить тебя, Гилберт… так, как ты хочешь. Ты должен больше никогда не говорить со мной об этом.

Последовала новая пауза — такая долгая и такая ужасная, что Аня наконец была вынуждена поднять глаза. Лицо Гилберта было белым как мел, а его глаза… Аня вздрогнула и отвернулась. Во всем этом не было ничего романтичного. Неужели предложения руки и сердца должны быть или смехотворными, или вот такими — внушающими ужас? Сможет ли она когда-нибудь забыть лицо Гилберта, каким оно было в эту минуту?

— Есть кто-то другой? — негромко спросил он наконец.

— Нет никого, — горячо и искренне ответила Аня. — Таких чувств у меня нет ни к кому… и ты нравишься мне больше любого другого на свете. И мы должны, должны остаться друзьями, Гилберт.

Гилберт коротко и горько рассмеялся:

— Друзьями! Твоей дружбы мне недостаточно, Аня. Мне нужна твоя любовь… а ты говоришь мне, что добиться ее я никогда не смогу.

— Мне жаль, Гилберт. Прости меня, — это было все, что Аня могла сказать. Где, о где были все те любезные и изысканные речи, в которых она имела обыкновение — в воображении — отказывать нежеланным поклонникам?

Гилберт мягким движением освободил ее руку.

— Тут нечего прощать. Порой мне казалось, что у тебя есть ко мне какие-то чувства. Я обманулся — вот и все. До свидания, Аня.

Аня бросилась в свою комнату, села на сиденье у окна, перед которым росли сосны, и горько заплакала. У нее было такое чувство, словно что-то бесценное ушло из ее жизни. Конечно же, это была дружба Гилберта. О, почему она должна потерять ее вот так?

— Что стряслось, милочка? — спросила Фил, приближаясь в озаренном луной сумраке.

Аня не ответила. В эту минуту ей хотелось, чтобы Фил была за тысячу миль от нее.

— Я догадываюсь, что ты взяла и отказала Гилберту Блайту. Анна Ширли, вы просто идиотка!

— Ты считаешь идиотизмом отказаться выйти замуж за человека, которого я не люблю, — холодно отозвалась вынужденная ответить Аня.

«Ты видишь любовь и не узнаешь ее. Вымудрила что-то там такое в этом своем воображении и принимаешь это что-то за любовь и ждешь, что любовь в настоящей жизни будет похожа на то, что ты выдумала…»

— Ты видишь любовь и не узнаешь ее. Вымудрила что-то там такое в этом своем воображении и принимаешь это что-то за любовь и ждешь, что любовь в настоящей жизни будет похожа на то, что ты выдумала… Ого, это первая здравая мысль, какую я высказала в своей жизни! Удивительно, как это я ухитрилась?

— Фил, — попросила Аня, — пожалуйста, уйди и оставь меня ненадолго одну. Мой мир разлетелся на куски. Я хочу воссоздать его из обломков.

— И без всякого Гилберта в нем? — уточнила Фил, уходя.

Мир без Гилберта! Аня печально повторила эти слова. Не будет ли он слишком пустынным и унылым? Что ж, все это вина Гилберта. Он испортил их прекрасные товарищеские отношения. Ей просто придется научиться обходиться без них.

Из романа «Аня с острова Принца Эдуарда»/Anne of the Island (1915), перевод Марины Батищевой

Люси Мод Монтгомери/Lucy Maud Montgomery (30.11. 1874 — 24.04.1942) — канадская писательница, известная благодаря серии книг о девочке-сироте Ане Ширли.

Больше интересных книг…

Добавить комментарий